«Тихое ржание лошади д'Артаньяна», автор Инесса Рассказова, СШ №45, InessaR@yandex.ru

"Львов никогда не был русским городом"
 Уинстон Черчилль

 Может быть, мои воспоминания о Львове восьмидесятых какими-то своими подробностями, или настроением похожи на "Другие берега" Набокова. Сам Набоков, писатель, как он сам утверждал, от случая к случаю, а охотник за бабочками - по сути, оговаривался, что в "Других берегах" совсем нет эмигрантской ностальгии, скорее - это просто смутная тоска по детству, которое, даже если бы не эмиграция, давно перестало бы ему принадлежать. Так ли и со мной? Не знаю... Но для меня Львов восьмидесятых - моя русская школа номер 45 с английским уклоном среди новостроек на улице Научной. Где из окон некоторых классов видна была деревня, робко пятившаяся перед городом и колхозный сад, где мы воровали яблоки и жгли осенними вечерами костры. Гигансткая родинка на подбородке моего одноклассника Кольки, который однажды на продленке заявил, будто плюнул в мой суп, чтобы забрать его себе. И мой дневник с красночернильной отметиной в полстраницы: "Разговаривала и смеялась на протяжении всего урока в день, когда умер Брежнев".

 Львов восьмидесятых - и мой двор гигантской девятиэтажки, в которой не было ничего типично львовского - средневекового. Но был толстый малый, Зенек, над которым мы все потешались. Встав посреди двора, густым и монотонным, как паровозный гудок голосом он принимался вопить:
   - Та-ату! (Па-апа!) - Та-ату!
И так в течение получаса, пока наконец его отец, в шлепанцах с рвущимися на свободу волосатыми пальцами и майке с кое-где полопавшимися швами не выходил на балкон, устало сдергивая рукой очки:
   - Чого тоби, сынку? (Что тебе, сынок?)
   - Тату, покличте маму! (Папа, позовите маму!).

 И крыши... Таких крыш, как во Львове с моих черно-белых картинок под названием детство не было нигде. Это были особенные крыши, утыканные самодельными антенами. Шесть часов на скором до Варшавы - а значит, любая палка, к которой прикрутишь проволоку ежом параллельнымх изгибов, приладишь кабель и воткнешь в гнездо телевизора принимает две программы польского телевидения. Когда страна с сердечным замиранием переживала злоключения комиссара Катани в "Спруте", мы уже обсуждали на школьных переменках шестую серию "Спрута-3". А заодно (великое откровение для нас, пятнадцатилетних) и умеренную эротику, которая шла субботней ночью по первому каналу варшавского ТВ. И это - когда постельная сцена в "Москва слезам не верит" было для остальной части одной шестой предельной степенью раздевания на экране. Фредди Крюгер, с многообразными шевелениями железно-когтистых пальцев, он тоже явился нам сигналом из недалекой Варшавы задолго до появления первых перестроечных видеосалонов, прятавшихся в глубине львовских переулков.

Поляки дарили нам не только Крюгера, Катани и эротику, но и возможность любоваться их диковинными маленькими двухместными машинами, на которых они часто наведывались во Львов на выходных и Краковский базар перегружался какофонией, в которой преобладали шипящие: "Пшепрашем, панове?" "Пшистко едно", "Цо пан мове?". (Цитирую по памяти, я не сильна в польском). Поляки возили нам дешевые, но "фирменные" джинсы, а на обратном пути пригибали к земле свои "жучки"- машинки телевизором или каким-нибудь другим электроприбором, которые в Польше были дефицитом. У поляка (первые грешки юности) можно было сторговать недосягаемое "Мальборо", которое не лежало на прилавках магазина "Цигарки-тютюн". А в пионерлагере, когда польский пионеротряд подходил на прощанье меняться галстуками (уже после того, как ими было спето изрядно исковерканное "Взвейтесь кострами", а нами вымучено "Пшистко цо наше") вопросительно потели ладошки - вдруг не достанется этот какаду - наполовину красный и наполовину белый нездешний галстук из немнущейся материи, затягивавшийся на манер тридцатых - значком. Малоисследованное дыхание незнакомого и волнующего мира.

 И лошадь д'Артаньяна, рыжий жеребец Задорный - моя первая лошадь на конно-спортивной базе ДСО "Буревестник". Всякий раз, когда я смотрю "Три мушкетера", снимавшиеся частично во Львове и частично в Одессе, я с закрытыми глазами отличаю среди других ржаний особенное, тихое ржание Задорного, а открыв глаза узнаю его стремительный, размашистый галоп. На нем д Артаньян пел "Пора-пора-порадуемся на своем веку", проезжая вдоль увитой плющом каменной стены улицы Щербакова (как же она называется теперь, эта улица, по которой мы, сойдя с автобуса на площади Гайдара шли прогуливать школу в кинотеатр "Украина", чтобы, сев на последнем ряду, с наслаждением задымить, вызывающе (трудные подростки) перекинув ноги через спинки сидений следующего ряда и ловить возгласы из темноты зала: "Вы шо, зварьювалы?"). Да, Задорный - так я не падала больше ни с одной лошади в манеже отстроенном еще в прошлом веке поляками, где крыша держалась на деревянных столбах. А рядом уже почил в Бозе похороненный под автобусной станцией ипподром - один из первых ипподомов в Европе с пробковой скаковой дорожкой. Водители возвращались домой с базы через наш плац, и порой мы сбивали их с ног, не справившись с "потащившей" лошадью. Этот манеж все время был аварийной состоянии и зимой нас часто выгоняли на улицу.

Львовская зима - снег вперемежку с дождем, но иногда плюсовая температура все же сменялась минусовой, начинал падать булгаковский "елочный" снег, застилая лед. На этот лед я и летела однажды вместе с Задорным, получив сотрясение мозга и вывихнув палец (странное сочетание травм). Когда очнулась, обнаружила себя толком ничего не помнившей и сидящей между главным тренером и моим, которые держали меня за обе руки. "Голова не болит?" - осторожно спросил мой тренер. "Палец болит", - слабым голосом ответила я. Главный тренер в начале девяностых сбежит в Польшу, прихватив с собой десяток лошадей, в том числе и своего старенького Футбола, на котором выигрывал когда-то чемпионат СССР. Его Футбол, на которого однажды меня посадили в виде большой милости, оставил у меня на подбородке отметку - шрам от своего копыта. Он содрал у меня с подбородка кожу, когда я упала ему под ноги, не удержавшись после прыжка через препятствие. Мой тренер не убежит никуда. Но встанет однажды, привычно широко расставив ноги в галифе и хромовых сапогах, а руки заложив в карман "летной" кожанки и с мукой на лице перечеркнет то, что было принято на "Буревестнике" долгие годы, что было нерушимо.Там говорили только по-русски, даже украинцы друг с другом - по-русски. Это спорт. Так вот, с мукой на лице он скажет: "Панове... Шановни спортсмены!". А потом, тяжело вздохнув, махнет рукой, понимая, что не справляется, и как в старые времена громыхнет по манежу эхо: "Смена - ша-а-агом, отдать повод, огладить лошадей!".

... Говорят, в Ялте Черчилль, ехидно прищурившись, сказал Сталину: "Львов никогда не был русским городом". Сталин, пыхнув трубкой, не менее ехидно ответил: "А Варшава - была".